19.12.2019

«Человек — кожаный мешок апокалипсиса»

На Международном фестивале документального кино «Артдокфест» в Москве показали документальное эссе «Желчь» («Bile») Иры Горяйновой.

Фото из личного архива


В переводе с греческого, «меланхолия» — «черная желчь». Ира, используя свой особый визуальный язык, исследует социальные феномены: отношение к смерти сегодня и в древности, прорастание болезни в человеческое тело. Plus-one.ru побеседовал с режиссером о раке, депрессии, подростковых суицидах и ресайклинге.

Президент фестиваля «Артдокфест» Виталий Манский отметил: «Мы мечтали включить этот фильм в конкурсную программу. Но мировая премьера ленты состоялась в Амстердаме на IDFA (самый престижный в мире фестиваль документальных фильмов — прим. plus-one.ru). Поэтому в Москве был проведен спецпоказ. Это самое особенное кино среди всех представленных».

Два года назад фильм Иры «Руины Европы» был показан на швейцарском фестивале Visions du Réel, а потом выиграл главный приз Фламандского фонда кино VAF. Сейчас Ира начинает работу над игровым фильмом о подростках. Съемки планируется провести в России.

Ира родилась в Москве, но уже десять лет живет в Бельгии с Патриком Стивенсом, известным создателем экспериментальной электронной музыки и композитором для кино Иры Горяйновой.

— В синопсисе к фильму тело названо кожаным мешком апокалипсиса. Почему ты начала исследовать телесность и меланхолию?

— Я назвала тело кожаным мешком апокалипсиса после того, как в России умерла от рака моя мама. Пока она болела, мы прошли семь кругов ада. Бюрократия, коррупция, отсутствие минимального уважения государства к умирающему человеку, когда ты один на один со страшной болезнью, разъедающей тебя изнутри. Именно это дало название фильму «Желчь».

В фильме я использовала много архивов советских и постсоветских времен: речи руководителей страны о физкультуре и спорте, медицинские фильмы о здоровом образе жизни, всю эту пропаганду ЗОЖа, которая сегодня снова к нам вернулась.

Фото из личного архива

Фото из личного архива

Фото из личного архива

Фото из личного архива

Фото из личного архива

Фото из личного архива

Фото из личного архива

Фото из личного архива

1 / 8

Фото из личного архива

В фильме много съемок из больниц и моргов, сканов МРТ и рентгеновских снимков — человеческое тело через медицинскую призму. По сути, все это сводит тело до объекта или до функции. Об этом мои работы, и мне интересно изучать, какую роль в этом играют аудиовизуальные технологии.

Телесность, противопоставление тела государству и власти всегда были моей основной темой.

Пьер Паоло Пазолини — одна из ключевых для меня фигур. Мне импонирует его социально-политическая позиция, оформленная в кино, поэзии, литературе. Впечатляют его визионерство и трагическая судьба. Я многому у него учусь, перечитываю его тексты, пересматриваю фильмы. Тело в его творчестве — далеко не последняя тема. В фильме «Сало, или 120 дней Содома» Пазолини сравнивает фашизм с консьюмеризмом, с безмерной и извращенной властью консьюмеризма над телом. Мне все это очень близко.

Что касается меланхолии: бельгийское общество страшно депрессивное. Здесь одни из самых высоких уровней самоубийств и продаж антидепрессантов.

Во фламандской части люди очень закрыты. Они не разговаривают друг с другом. С одной стороны, молчать здесь считается неприличным. С другой же — если ты куда-то приходишь и не ведешь small talk, разговор ни о чем, на тебя смотрят как на высокомерную сволочь.

Обязательно надо говорить, хотя бы о погоде. Но даже приятелям на вопрос «Как дела?» они не ответят, как русские: «Что-то хреново». Если ты не говоришь, что «Все окей», на тебя смотрят, как на идиота. Здесь не принято рассказывать о проблемах. Мне кажется это одной из главных причин массового распространения депрессии в Бельгии. Когда у тебя нерешаемая проблема, есть два варианта: либо ты идешь к психологу, что дорого, либо рассказываешь об этом другу. На терапию нужно ходить минимум год, чтобы был результат. €50 за сеанс у психолога выливаются в довольно крупную сумму. Здесь у многих устаревший подход — «к психоаналитикам ходят психи, а у меня все хорошо».

— В России тема домашнего насилия обсуждается довольно яростно. Много ли его в Бельгии?

— Такие вещи держат в тайне. Бельгийцы, особенно во Фландрии, всегда пытаются показать себя с лучшей стороны. Конечно, домашнее насилие здесь есть, но масштаб не такой вопиющий, как в России. И сексизм здесь практически отсутствует. Тебе не сделают комплимент вроде: «О, да! Ты еще и умная!», — не будут оценивать твою фигуру, прилюдно заигрывать. В Бельгии стремятся, например, к одинаковому числу мужчин и женщин в составе жюри, на конкурсах, на экзаменах, в институтах.

— Фашизм — это тоже своего рода раковая опухоль на теле человечества?

— Меня очень задевает национализм, стремительно распространяющийся в Европе. Во Фландрии самая популярная — националистическая партия (25%), получившая в парламенте 35 мест из 124-х. Вторая после нее — крайне правая (18,5%, 23 места). Правые ненавидят современных художников, потому что от них исходит критика, ненавидят академическое образование, интеллигенцию, экологических активистов, а женщину предпочитают видеть на кухне. Корень зла для них — иммигранты. На теме беженцев в 2015 году они очень мощно поднялись, проецируя в общество иррациональный страх перед «чужими». Реальные же проблемы остаются незамеченными: растущий уровень бедности, недостаточная защищенность слабых слоев населения, дискриминация, тотальная ксенофобия, глобальные экологические проблемы.

Но все познается в сравнении. Когда я приезжаю в Москву и вижу, как относятся к иммигрантам, инвалидам и малоимущим людям здесь, я понимаю, что в Бельгии все более или менее окей.

При этом мне нравятся московский вайб и прекрасное русское безумие, которого в Европе не хватает. Люди в Бельгии скучноваты. Чтобы найти себе друзей, как в Москве, искать приходится очень долго.

— Ты взялась за исследование подростковой среды. Какие процессы для нее характерны?

— Подростковых суицидов сегодня много везде. Это легко списать на такие явления, как Инстаграм, где люди все время демонстрируют свою изнанку. В этом фейковом пространстве люди находятся беспрерывно, у них не остается ничего интимного. Это оказывает огромное давление на людей, особенно — еще не сформировавшихся. В фокусе конференций психиатрических институтов находятся именно последствия зависания в интернете.

Я читала одно американское исследование о том, что с недавнего времени подростки резко изменились. Например, перестали рисковать. Они предпочитают сидеть дома. Если что-то и будут делать, то сначала прочекают, как все лучше сделать, чтобы вдруг ничего не случилось. Они не пьют алкоголь, не любят ходить на вечеринки и часто страдают от депрессии. Исследователь связывает эти глобальные изменения с появлением вездесущего интернета на мобильных устройствах.

— Экологическая ситуация касается тебя лично?

— На волне акций Греты Тунберг в апреле этого года появилось движение Youth for Climate. Школьники, которые по четвергам устраивали забастовку и прогуливали школу, собирались со всей Бельгии и ехали в Брюссель. На самой многочисленной забастовке их было аж 35 тысяч. Для Бельгии это очень много, потому что население — всего 11 миллионов человек. Меньше, чем в Москве.

«Зеленые» партии показывают хорошие результаты на выборах. По сравнению с Москвой здесь все осознанно, потому что регулируется государством. Мусор разделяется. У нас отдельный мешок для обычного мусора, отдельный — для пластика и бумаги, плюс контейнер для пищевых отходов, из которых делают удобрения. На улицах стоят контейнеры для стекла. Крупногабаритный мусор нужно везти в специальный «контейнер-парк» и платить за то, чтобы от него избавиться. Можно сказать, что мусор в Бельгии полностью утилизируется. У нас небольшой мусорный бак, мы выбрасываем его содержимое раз в две недели.

Когда я приезжаю в Москву, то вижу, сколько всего здесь бездумно покупается и выбрасывается. Вижу нескончаемые вереницы курьеров с доставкой пиццы, суши, а еще — стекло, летящее в мусоропровод. Когда смотрю на все это, сердце кровью обливается, а потом наступает отрезвление: люди не могут сами эффективно повлиять на ситуацию. Без желания государств регулировать эти процессы и мировых договоренностей изменить что-то сложно. И все же считаю, что у каждого должно быть элементарное понимание того, какой след он после себя оставляет.

Я на время отложила в сторону живопись, углубившись в видео-арт. Бесконечная покупка красок, растворителей, выкидывание отходов — это начало немного напрягать. Я часто размышляю о том, как все это вписывается в мою картину мира. В этом плане кино гораздо удобнее, особенно некоммерческое. Для него вообще ничего не нужно, кроме компьютера, камеры и хорошего микрофона. Есть фильмы, которые полностью делаются из архивов. Ты тратишь на это очень много времени, но ничего лишнего не используешь. Ресайклинг в кино — очень симпатичная идея. И все же я настолько обожаю живопись, что рано или поздно к ней вернусь.

Çàãðóçêà...