«Каждый значимый законопроект сегодня проходит „нулевое чтение“ у святых отцов»

Каждый день в России появляются новости о пострадавших от домашнего насилия и его жертвах — ими часто становятся женщины и дети. Однако проект закона о профилактике семейно-бытового насилия не принимают с 2016 года. Plus-one.ru поговорил с одним из его разработчиков, экс-депутатом Госдумы Оксаной Пушкиной о том, почему так происходит, кто помешал ей снова избраться в парламент и как она будет защищать женщин и детей без официального статуса.

Оксана Пушкина

— В сентябре вы вместе с Аленой Поповой и другими общественниками объявили о создании проженской политической платформы. Заявленная цель — продвижение повестки равноправия и ненасилия. Какие проекты вы готовите?

— Наша политическая платформа не только женская. Это добровольное объединение граждан, разделяющих общие ценности: гендерное равенство, ненасилие, гуманность, социальный прогресс. Участвовать в нем могут как женщины, так и мужчины. Мы будем поддерживать здравомыслящих людей на выборах разного уровня: помогать в сборе средств, консультировать по ведению кампаний, сопровождать юридически. Вы баллотируетесь в местный совет, чтобы открыть кризисный центр для жертв домашнего насилия? Участвуете в выборах в областное заксобрание, чтобы внедрить программу по поддержке занятости матерей-одиночек? Идете в Госдуму, чтобы завершить работу над законопроектом о гендерном равенстве? Расскажем, поддержим, поможем.

Платформа призвана объединить сторонников здравого смысла из разных регионов в их желании сделать жизнь в России более современной, мирной и счастливой. Конечно, вопросы гендерного равенства в патриархальном обществе беспокоят прежде всего активных женщин. Но мы против любой формы дискриминации, поэтому на поддержку могут рассчитывать и мужчины-кандидаты, которые идут во власть с повесткой равных возможностей для всех — вне зависимости от гендерной принадлежности, отношения к религии и других различий.

Наша работа над законом о профилактике семейно-бытового насилия вскрыла очень глубокие проблемы российского общества и государства. Когда праворадикальные элементы стали нас оскорблять, травить в соцсетях и СМИ, угрожать физической расправой, правоохранительные органы на это фактически не реагировали. Тогда я осознала масштаб цивилизационной катастрофы, которая угрожает России. Средневековое мракобесие, как воспрявшая чума, поражает мозги людей в XXI веке. Этому нужно противостоять. Поэтому мы, как и прежде, будем бороться за закон о профилактике семейно-бытового насилия всеми законными способами.

— Вы много работали над законопроектом о домашнем насилии, но его не приняли. Почему не удалось убедить коллег по Госдуме в его необходимости?

— Закон о профилактике семейно-бытового насилия был заблокирован, прежде всего, из-за возросшего влияния Русской православной церкви. Нашу законодательную инициативу последовательно критиковали официальные представители РПЦ, в том числе патриарх Кирилл.

Русская православная церковь с точки зрения закона является общественной организацией. Но вспомните депутатов Госдумы, которые позволяли себе публично спорить с позицией руководства РПЦ? Кроме Пушкиной, таких не было. На фоне консервативного поворота в российской политике убедить депутатов в необходимости принятия закона, критикуемого РПЦ, было невозможно. К сожалению, там господствуют другие тренды.

Вместе с тем, по данным ведущих социологических агентств, закон о профилактике семейно-бытового насилия поддерживают от 70% до 79% россиян. Поэтому я убеждена, что рано или поздно он будет принят. Сейчас проект закона по борьбе с домашним насилием находится в Совете Федерации. Спикер верхней палаты Валентина Матвиенко обещала внести его в Госдуму в ходе текущей осенней сессии. В каком варианте этот документ будет внесен, никто не знает — есть несколько версий, более или менее полных. Мы как авторы изначального законопроекта готовы помочь в доработке закона ко второму чтению, чтобы в итоге он стал эффективной основой профилактики домашнего насилия в России.

Мы считаем необходимым прописать понятия «семейно-бытового насилия» и «преследования», определить круг лиц, подпадающих под юрисдикцию закона, — это не только жертвы, но также их родственники и ближайшее окружение. Нужно предусмотреть практику выдачи двух типов охранных ордеров — судебного и внесудебного. По нашему мнению, бороться нужно как против физического, так и против психологического и экономического насилия. Помимо этого, необходимо принимать и другие меры, в частности развивать сеть государственных кризисных центров для жертв домашнего насилия, готовить специалистов медицинского, психологического и юридического профиля — это также требует внесения изменений в законодательство.

— В Госдуме вы также пытались продвинуть законопроект о беби-боксах в медучреждениях, где не готовые к материнству женщины могли бы оставлять своих младенцев. Почему он так и не был принят? Сколько детских жизней он мог бы спасти?

— Пять лет назад я шла в Госдуму с наказом от моих подмосковных избирателей — разработать и принять закон, разрешающий регионам устанавливать беби-боксы на своей территории. К тому времени «окно жизни» в Люберцах работало уже два с половиной года. Медики и волонтеры накопили положительный опыт профилактики детоубийств, нас поддерживали официальные представители Следственного комитета.

Каждый случай насилия над новорожденным — шок для здравомыслящего человека. И каждая трагедия становится аргументом в пользу легализации беби-боксов. У российского общества сформировалось мнение на этот счет. По данным ВЦИОМ, пять лет назад создание «окон жизни» поддерживали 75% россиян. В Госдуму поступило 60 отзывов из регионов, 36 из них были в поддержку закона. Если бы не консервативное лобби, думаю, закон о беби-боксах был бы уже принят. Но против нашей инициативы резко выступили тогдашний детский омбудсмен Анна Кузнецова, Ирина Яровая и другие депутаты Госдумы.

Закон «зарубил» комитет Госдумы по вопросам семьи, женщин и детей. Не думаю, что этот документ будет востребован новым составом комитета, появление там Виталия Милонова, как мне кажется, говорит о многом. Тем не менее врачи, медсестры, активисты общественных организаций продолжают спасать младенцев в условиях правового вакуума. Так, «окно жизни» в Люберцах приняло уже 54 ребенка. К счастью, за нынешний год там оставили только двух детей.

— Когда на волне #MeToo стало известно о домогательствах депутата Леонида Слуцкого к журналисткам, вы (одна из немногих) выступили за публичное разбирательство этого случая. Комитет Госдумы по этике не нашел нарушений в действиях парламентария. Спустя годы Слуцкий продолжает работать в Госдуме. Не кажется ли вам, что если бы такая история случилась в США или Европе, то народный избранник потерял бы свой пост?

— Да, этические стандарты действительно разные — это факт! В результате руководитель парламентского комитета по международным делам не может получить въездную визу для участия в сессии Генассамблеи ООН. Считаю, что такая ситуация вредит, прежде всего, репутации России.

В феврале 2018 года я — единственная в Госдуме — выступила за публичное разбирательство обвинений в адрес Леонида Слуцкого. Потому что не могла промолчать и спустить все на тормозах. Меня предупреждали, что это может повредить моей карьере. В результате так и произошло, моя позиция в скандале вокруг Леонида Слуцкого — одна из причин, почему меня нет в Госдуме. Но о принятом решении я не жалею, поступила по совести.

— В одном из интервью вы говорили, что сами были жертвой харассмента. Не могли бы вы дать свое определение этому понятию? Нужно ли вводить в КоАП и УК новые статьи?

— Понятие «харассмент» в России очень размытое, порой под ним понимают неуместный флирт или навязчивые знаки внимания. Забывая о том, что харассмент — это домогательства к зависимому человеку. То есть это не про секс, а про власть одного человека над другим, про принуждение и попрание человеческого достоинства. Большинство россиян просто не знают, что такое харассмент: 87% опрошенных ВЦИОМ никогда не сталкивались с принуждением к сексу на работе, через это прошли только 9%. Но те, кто прошел, меня наверняка поймут: харассмент — не невинная шалость, а преступление. Ответственность за сексуальные домогательства на работе поддерживают 59% россиян.

В Уголовном кодексе принуждение лица к половому сношению считается преступлением небольшой тяжести, максимальное наказание за него — год лишения свободы. Наверное, это не слишком суровое наказание, но дело в другом — доказать принуждение к сексу практически невозможно. Для предотвращения сексуальных домогательств необходим отдельный специализированный закон, где будет четко прописано определение харассмента: кто входит в круг пострадавших, как в подобных случаях должны действовать правоохранительные органы и многое другое. Отдельные поправки в КоАП и УК не позволят вести комплексную профилактику этого социального зла.

— Вы считаете важным ввести в школах сексуальное образование. Обсуждаете ли вы эту тему с депутатами, чиновниками из минпросвещения? Если да, то что они думают по этому вопросу?

— Сексуальное просвещение школьников — безусловное требование сегодняшнего дня. Мы обязаны предостеречь их от ошибок, способных поломать детские судьбы. Школьники по меньшей мере должны знать, как не стать жертвой сексуального маньяка. Старшеклассникам нужно говорить о необходимости контрацепции, которая защищает от половых инфекций и позволяет избежать нежелательной беременности. Это жизнь, и стесняться ее — значит подвергать детей опасности. Пока мы этого не поймем, поток детских трагедий не прекратится: беременная школьница выпрыгнула из окна, несовершеннолетняя родила в туалете, убила ребенка и умерла сама... Такие новости появляются регулярно! Пора понять, что своей стыдливостью, боязнью говорить на важные для подростков темы мы оставляем их один на один со взрослой жизнью, к которой они совсем не готовы.

Я давно говорю о необходимости ввести уроки сексуального просвещения в школах. Но, к сожалению, в Госдуме и минпросвещения сегодня другие установки. Русская православная церковь сотрудничает почти со всеми министерствами, я столкнулась с этим, разрабатывая собственные законодательные инициативы. Каждый значимый законопроект сегодня проходит что-то вроде «нулевого чтения» у святых отцов. Как вы знаете, церковь не поддерживает сексуальное просвещение школьников, для них это «грешновато». Поэтому и чиновники не спешат готовить соответствующие программы.

— В России не принято говорить с детьми на серьезные темы — например, о гендерной идентичности, наркотиках, ВИЧ, домашнем насилии, политике. Почему так происходит?

— Это связано со страхами старшего поколения за будущее своих детей, если вдруг окажется, что они отклоняются от нормы. Социальные нормы диктует телевидение, они довольно простые: в России лучше быть православным гетеросексуалистом, презирать наркоманов и поддерживать власть. Если ребенок в чем-то отклоняется от этих норм, ему грозят неприятности. Многие родители считают, что подобное лучше скрывать.

— Многие рассуждают о том, что Россия — неженская страна. Вы разделяете этот тезис?

— Женщины в России составляют большинство, нас 54%. Около трети россиян были воспитаны матерями-одиночками. Тем не менее женщины по-прежнему мало представлены в органах власти, а говорить о реальном равенстве возможностей мужчин и женщин в России не приходится. Судите сами: женщин в Совете Федерации — 23%, в Государственной думе — 16,7%. В результате сугубо женские проблемы не звучат на государственном уровне, они либо замалчиваются, либо считаются второстепенными.

— Летом произошла скандальная история в Дагестане — дважды сбежавшую от домашнего насилия чеченку Халимат Тарамову вернули домой с помощью силовиков. В сентябре в соцсетях появилось видео, на котором Тарамова говорит, что с ней все в порядке, и просит ее не беспокоить. Многие подозревают, что девушку заставили записать такой ролик. Поедете ли вы в Чечню, как планировали, пытались ли связаться с семьей? И чем вообще можно помочь в подобных ситуациях?

— Я, действительно, планировала поездку в Чечню для встречи с Халимат Тарамовой, обсудила ее с представителями республики в Государственной думе. Но появление видеоролика, честно говоря, застало меня врасплох. Бессмысленно ехать на помощь к человеку, который просит оставить его в покое. Сегодня виновными в случившемся называют правозащитников, которые якобы раздули проблему на пустом месте. Это ужасно, потому что теперь женщины на Северном Кавказе еще сто раз подумают, прежде чем рассказать о своих бедах.

Чтобы помочь им, нужно на федеральном уровне принять закон о профилактике семейно-бытового насилия, который будет действовать на всей территории России, в том числе в Чечне. Но для этого недостаточно усилий одного депутата или общественной группы, нужна воля высшего политического руководства страны.

— На Кавказе проблема с правами женщин стоит особенно остро. В марте мы в очередной раз писали о проблеме женского обрезания в России. Вы — одна из немногих известных политиков, просивших силовиков проверить соответствующую информацию. Что-то можно сделать с этой проблемой в России?

— Ситуация с правами женщин на Северном Кавказе беспокоит меня особенно. Это общероссийская проблема, но там она стоит как нигде остро. Женское обрезание — средневековое насилие, недопустимое в цивилизованном мире. Каждый случай подобного рода является тяжким преступлением. Тех, кто калечит маленьких девочек, нужно привлекать к ответственности за причинение вреда здоровью несовершеннолетней, повлекшее инвалидность, а также за посягательство на половую неприкосновенность. Необходимо вносить поправки в Уголовный кодекс, ужесточающие ответственность за проведение «женского обрезания». В XXI веке россиянам должно быть стыдно за то, что подобная дикость по-прежнему существует в нашей стране. Поэтому я делаю все возможное, чтобы обратить внимание правоохранительных органов и лиц, принимающих решения, на недопустимость этой порочной практики.

Основной проблемой с правами женщин на Кавказе традиционно является отсутствие брачного выбора. Кроме того, вызывают беспокойство новости о преследовании людей, заподозренных в нетрадиционной сексуальной ориентации, а в последнее время — даже в колдовстве. Но рычаги влияния на политические элиты Кавказа находятся не в Госдуме и не в правительстве, а только в Кремле.

— Как вы относитесь к проблемам ЛГБТК+ сообщества? Считаете ли, что его представителям необходимо дать равные со всеми права — в том числе на усыновление детей?

— До работы в Госдуме я не интересовалась проблемами ЛГБТ-сообщества. Сексуальная ориентация других людей меня совсем не интересовала. Среди моих друзей были как натуралы, так и геи, ко всем я относилась совершенно одинаково. Могла пошутить на тему нетрадиционной сексуальной ориентации, чего теперь себе не позволяю. Ситуация изменилась, когда я увидела, с каким остервенением радикальные консерваторы травят всех, кто не боится открыто заявить о своей госомексуальности. Их жизнь превращают в ад те же люди, что кричат: «феминизм — экстремизм». И если сегодня мы не встанем на защиту тех, чьи права попираются, завтра сами окажемся в роли жертв за свои профеминистские взгляды.

Я считаю, что все граждане России должны иметь равные права вне зависимости от национальности, религиозной принадлежности и сексуальной ориентации. Я знаю гомосексуальные пары, которые заботятся друг о друге, ведут здоровый образ жизни. И знаю очень много гетеросексуальных семей, где царят ненависть, насилие, где растут несчастные дети. Тем не менее около 80% россиян не готовы признать однополые союзы браком и разрешить таким семьям усыновление детей. Российское общество сегодня не готово всерьез обсуждать такую возможность.

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен.

Беседовал

Владимир Хейфец